Работа военным корреспондентом, реальный пример Франчески Борре

Почему военная корреспондентка Франческа Борре никогда, никогда, никогда не посоветует никому выбрать профессию, которую выбрала сама.

Итальянка Франческа Борре более 15 лет провела на разных войнах, сначала как правозащитница, с годом как репортер. Она написала несколько книг о своем опыте работы в Сирии, Косово и палестино-израильского конфликта. Борре - одна из немногих западных корреспонденток, которая живет и работает в Сирии и Ираке практически с начала войны.

- В одной из своих колонок вы рассказали, что, прежде чем стали репортером, достаточно долго работали в полевой команде правозащитников. С украинской опыта скажу, что обычно бывает наоборот: журналисты разочаровываются и уходят из профессии, чтобы помогать людям на практике - в тот же правозащита, благотворительные фонды, социальный бизнес. Почему вы стали репортером?

- Я изучала международное право и права человека в университете Флоренции. После фактически жила на Ближнем Востоке, в основном в Израиле и Палестине, работала консультантка-правозащитницей. В университете моим преподавателем был основатель современного международного уголовного права Международного уголовного суда в Гааге Антонио Касезе . Он также был первым председателем Международного трибунала для бывшей Югославии. Профессор Касезе был мне как отец. 2011-го у него случился рецидив рака после десяти лет затишья. Это обычная история для жителей моего региона на юге Италии. Я родилась в Бари, в 200 километрах от Таранто, где работает один из крупнейших сталелитейных заводов Европы. Вы можете представить себе это место -ячейка главной экологической катастрофы Италии. Профессор понимал, что на этот раз обречен, и сказал мне: «Посмотри, ты отстаиваешь права человека в Палестине, Ираке, странах, далеких от тебя, и ничего не делаешь для защиты людей у ​​себя дома». Он побудил меня рассказать о Таранто.

Честно говоря, завод Илва ни был секретом, особенно для итальянцев родом с Юга, как я. Собрать все доказательства и свидетельства вместе было легко, потому что активисты уже сделали это до меня. В это было готово и ждало своего времени; единственное, чего не хватало, - смелости написать историю. Противостоять бизнес-элитам, индустрии такого рода - дело не легкое, поэтому ко мне фактически никто, кроме нескольких местных журналистов, а не публиковал материалов на эту тему. Владелец Илва Групп через суд затыкал рот всем, кто осмелился хотя бы строкой вспомнить о нем. Поскольку я изучала право, то знала, как рассказать историю так, чтобы не иметь проблем. К тому времени уже вышло две мои книги, и я могла опубликовать расследование сразу в национальной газете, хотя и не была журналисткой.

После публикации историю подхватили все ключевые газеты, а за ними и телевидения. Тогда я еще не знала, как работает журналистика, теперь знаю, что если одно национальное СМИ рассказал столь серьезную вещь, - другие тоже должны. Не думаю, что журналисты меняют мир, - это работа активистов. Однако так получается, что мы предварительно фильтруем идеи и создаем пространство, где все заинтересованные стороны (активисты, профсоюзы, политики, бизнесмены, обычные горожане - все игроки) могут высказаться. Проблема, ситуация, явление начинает существовать только тогда, когда об этом заговорят, и только то, что существует, можно изменить. Мне об этом рассказал профессор Касезе. К сожалению, он умер до того, как вышло мое расследование.

Когда я увидела резонанс вокруг завода Илва, осознала, что это весомая моя работа как правозащитницы. И когда редактор спросил, хочу и дальше писать для них, я ответила утвердительно. Это было начало 2012-го, месяц февраль, неделю, когда в Хомсе убили лучшую военную корреспондентку всех времен - Мари Колвин . Сирия была во всех заголовках на первых страницах - снимки жестоких преследований активистов. Я сказала, что хочу вернуться на Ближний Восток и писать о Сирии, мой редактор согласился.

- А как сейчас, после стольких лет работы на войне, не разочаровались в профессии? Что помогает не оставить эту работу?

- Моя фрустрация преимущественно от того, что журналистика не меняет мир здесь и сейчас. Однако мы всегда влияем на истории, места, людей, о которых пишем, и, к сожалению, в основном только усугубляет ситуацию. Этот урок я усвоила в Сирии. В начале войны, еще до того, как джихадисты проявили себя, мы совсем не могли понять, кто такие повстанцы. Мы сфокусировались на крови и боях, абсолютно забыв о обычных сирийцев. И тем самым помогли Асаду создать и протолкнуть свой нарратив - миф абсолютного хаоса, противостояния Аль-Каиде, а затем Исламской государстве. Мой опыт работы в Сирии - опыт провала, там нечем гордиться. Но я не оставлю свою работу из сирийцев, палестинцев, иракцев, ливийцев: они верят в журналистику и силу слова. Роберто Савиано , эксперт по мафии и автор Гоморры, Сказал: «Слова не описывают, они создают».

Кто ваш главный герой на войне? О ком нужно рассказать первую очередь?

- Гражданские, без сомнения. Вся моя работа сосредоточена на простых людях. Это то, чему меня научила Сирия. В 2013 году джихадисты начали похищать людей ради выкупа. Тогда я была единственной западной журналисткой на подконтрольной повстанцам территории, совсем одна и еще достаточно неопытный. Не было ни одной группы бойцов, какой бы я могла по-настоящему доверять, поэтому не было другого выбора, чем вернуться вглубь, к гражданским. Когда я оказалась внутри Алеппо, между обычных людей, то осознала, насколько другой для них эта война. Когда ты с бойцами, всегда должен пищу, воду, электроэнергию- все, что нужно, в доступе. Ты знаешь, что происходит, кто кого атакует, где идут бои. Когда ты гражданский, то абсолютно и полностью потерян в самом центре войны, которую понимаешь. У тебя нет абсолютно ничего: ни еды, ни воды, ни электроэнергии. Вокруг тебя убивают и убивают, и убивают - и это реальная война. Сегодня гражданские перестали быть сопутствующей потерей, они - основная цель современных войн, их умышленно уничтожают.


« Ранее Как определиться, стоит ли публиковать цитаты, содержащие бранные слова

Далее » Митинг 5 мая 2018 в поддержку Телеграмма онлайн трансляция





- Как вы боретесь с посттравматическим синдромом? Удается ли вам переключать режимы «дом» / «работа»? Ведь это два совершенно разных мира, которые в принципе никогда не пересекаются.

- На самом деле я не могу ответить на этот вопрос, потому что пока постоянно нахожусь в режиме войны. Сирия еще не закончена и это моя война. Пока слишком рано, к сожалению.

- Что для вас самое сложное в работе?

- Быть сфокусирована, не прыгать из одной истории в другую. Это то, что дается труднее, потому что всегда хочется быть там, где что-то происходит прямо сейчас, куда все едут. Сосредотачиваться на своей теме временем означает ехать туда, где хочешь быть, и оставаться там столько, сколько нужно. К примеру, последний месяц на Филиппинах был для меня очень сложным и неудобным. Но там есть Марави, город джихадистов, и я должна была поехать.

Какие плюсы и минусы быть женщиной-репортером в мусульманских странах? Как вас реагируют местные?

- На самом деле женщинам гораздо легче быть военными корреспондент на Ближнем Востоке, чем мужчинам. Женщину никто не боится, а бойцам, которые в основном мужчины, нравится быть рядом с молодой привлекательной женщиной. Кроме того, когда натыкаешься на джихадистов, можешь прикрыться хиджабом или никабом и остаться незаметной. По многим причинам быть женщиной гораздо проще.

Однако пол - далеко не самое важное. Есть много вещей, которые могут облегчить или усложнить работу репортера на Ближнем Востоке. Большинство коллег думает, что я смогла так долго продержаться в Сирии, потому что мне как женщине было легче скрыть свою личность. Что же, без никаба, возможно, я бы и не выжила, но только его мало. Самое главное - то, что благодаря моим отношениям с Палестиной, моему подхода к исламу сирийцы хотели видеть меня больше, чем позволяли быть . Я не мусульманка, вообще человек не религиозный, но изучала ислам, глубоко уважаю его и не боюсь говорить об этом тогда, когда практически вся Европа против мусульман, а сами они -будто новые евреи в XXI веке. Большинство журналистов приезжает на Ближний Восток или в Африку и только и делает, что учит местных, как им жить и кем быть. Колониализм так и не исчез, просто переродился.

Нужно помнить, что на Ближнем Востоке все слова и поступки формируют твою репутацию как журналиста. Нет смысла говорить о правах человека в Ираке или Сирии, если нет смелости говорить о том же в своей стране. Мы в Италии критикуем Эрдогана за политику Турции, но посмотрите, как правительство Италии относится к мигрантам из Ливии. Военные корреспонденты смелые на передовой, но замолкают, когда возвращаются домой. Ближний Восток такое не забывает. Ты должен быть готов говорить громко, даже тогда, когда знаешь точно, что заплатишь за это, ведь люди, которые согласовывают разговаривать с тобой во время войны, готовы заплатить свою цену.

- Как местные относятся к тому, что пишут о них западные медиа?

- Сирийцы, иракцы, ливийцы - все они следят за тем, что о них пишут на Западе, и жестко критикуют репортеров из США и Европы. Для них нет ничего героического в нашей работе, в том числе и из-за этого столь частые похищения. Они верят, что мы только усугубляем ситуацию, и у меня нет как на это возразить. Большинство из нас не понимает и не говорит по-арабски. А сколько газет и журналов отправило бы в Вашингтон корреспондентов, которые не говорят по-английски? Арабы вправе критиковать западные СМИ.

- Что изменилось с тех пор, как вы только начали писать о вооруженных конфликтах? Сложнее стало работать, или благодаря техническим возможностям легче?

- Меня всегда спрашивают о том, как интернет изменил журналистику. Что ж, он влияет на работу, потому что в целом влияет на мир - облегчает логистику путешествия, общение, но заставляет полностью изменить подходы к собственной безопасности. Ранее репортер мог позволить себе сказать, написать что-нибудь, и никто в стране, где он работает, не мог бы знать об этом. Сегодня приватности больше не существует. Все, о чем я говорю с активистом или бойцом при встрече, считай, за 5 минут оказывается в сети. Люди не понимают, насколько это опасно для нас обоих, что я работаю с чувствительными темами, встречаюсь с оппозиционными группами.

Что касается моей работы в целом - мало что изменилось. Так, информация появляется в соцсетях в режиме 24/7, но она требует все той же проверки, уточнения, пояснения. Журналистика - это не только информация, а то, что ты с ней выстраиваешь. Я работаю над большими репортажами. Моя работа - приезжать на место, говорить с людьми, стараться понять, что происходит. Это та же самая работа, которая была в Хемингуэя и Капусцинського. С появлением интернета она не изменилась, просто у меня больше источников информации, чем было в них.

- В одной из своих колонок вы написали: «Журналистика - это не личное дело. Ты ничего не сделаешь, имея только блокнот Молескин и айфон ». Объясните, что вы имели в виду.

- Я твердо убеждена, что успешная журналистика творится в сотрудничестве. К сожалению, это позиция меньшинства. Между репортерами существует злая конкуренция, они едва разговаривают между собой, хотя крайне нужны друг другу. За все годы в Сирии я была только на подконтрольных повстанцам территориях. Это не свободный выбор журналиста, военкор не сталкивается на той стороне, где хочет быть, он просто не может пересечь линию разграничения и остается там, где ему разрешили с самого начала войны. Да, я пыталась получить визу в Дамаск, но мне отказали. Поэтому, чтобы иметь представление о том, что происходит по ту сторону линии фронта, мне важно говорить с репортерами с подконтрольной Асаду части Сирии. А им нужна я, потому что они абсолютно ничего не знают о том, что происходит здесь. Мы всегда нужны друг другу, всегда. Но мы не говорим друг с другом,

- Какие свои тексты вы считаете успешными?

- Успешная история - это когда человек скажет: я читала и будто была рядом с тобой в Алеппо или Газе, или где-то в Ираке. Дело в том, что однажды побывав там и увидев то, где была и что видела я, человек больше не сможет делать вид, что этого не было; она должна действовать. Арундати Рой сказала когда-то: «Однажды увидев, ты не сможешь розбачиты». Успех истории - это когда мои читатели становятся ответственными за то, что происходит в мире.

- Люди устали от войны и страшных кровавых картинок, им чем дальше, тем больше хочется хороших веселых новостей. Как заинтересовать аудиторию, чтобы она не отвернулась от темы войны насовсем?

- Все так, особенно если речь идет о такой войне, как в Сирии, - бесконечную и сложную, когда читатель едва понимает, что там происходит и кто кого атакует. В основном люди бегут от темы, потому что чувствуют себя бессильными перед трагедией такого масштаба и виновными, потому что не знают, что с этим делать. Вот это чувство бессилия - ключ к диалогу с аудиторией. Вместо давать общую картинку, писать о политике Турции, Ирана, США и России, стоит фокусироваться на маленькой истории. Когда проживаешь эту войну день за днем, все меняется: ты больше не между суннитами и шиитами, мусульманами и христианами, ты между людьми, которые выживают от различны для разных. Шкала больше не политическая, она становится общечеловеческой.

Я только что вернулась из Филиппин, где президент Дутерте начал жестокую войну с наркоторговлей. Главная беда страны - наркотики, говорит он; я бы сказала, что бедность, и президент считает иначе. Для него решение проблемы - убить всех наркозависимых, поэтому полиция объезжает районы и в произвольном порядке убивает людей, в результате - тысячи жертв. Большинство населения - это крайне бедные люди без работы. При таких условиях 200 евро для любого из них - вполне реальный шанс начать новую жизнь: стать уличным торговцем или купить трехколесный велосипед. А что такое 200 евро для европейца? Вот почему я пишу разные тексты с войны - аналитику, большие репортажи и маленькие истории тоже, чтобы напомнить людям, что 200 евро могут изменить чью-то жизнь навсегда. Тогда читатель чувствует, что имеет силу.

- Большая проблема для журналиста в поле найти общий язык с редактором, у которого в приоритете скорость и сенсационность, а не глубина материала. Как в таких условиях репортеру отойти от концепции «простые ответы на сложные вопросы»?

- Все так, к сожалению, большинство редакторов, с которыми мне приходилось работать, хотят крови и сенсаций. Но это я в поле, история в моих руках, и даже если это не легко, всегда нужно помнить, что я говорю все-таки с позиции силы: я нужна редактору, газете, у меня свою аудиторию. Читатели делают меня сильной в ежедневных боях с редактором. Всегда стараюсь помнить, что история принадлежит мне и я должен защищать ее целостность, должен продавить свое видение. Обычно репортеры на войне стараются избежать проблем и не спорить с редактором. Большинство из нас достаточно мужественно ведет себя на линии соприкосновения, потому что в крови избыток адреналина, и когда успокаиваемся, в привычных схватках - с тем же редактором - тушуемося.

- У вас есть свой идеальный редактор? Какой он?

- Мне повезло, потому что время от времени хорошие редакторы случаются. Например, я пишу о палестинцах для одной из главных израильских газет Едиот Ахронот ( «Последние новости») и делаю это только потому, что мой редактор - из тех, о котором журналист может только мечтать. Работать с израильским СМИ - достаточно сложный выбор для корреспондента на Ближнем Востоке, тем более что начинала я с палестинской стороны. Другой мой замечательный редактор - с главной итальянской газеты La Repubblica . Обычно я выбираю именно редактора, а не издание, потому что с ним мне работать, и стараюсь обходить газеты, даже самые влиятельные, если редактор имеет плохую репутацию.

Для меня хороший редактор - любознательный, умеет слушать и помогает составить целостную картинку, когда это нужно. Например, на передовой ты попадаешь в вакуум и знаешь только то, что происходит в том маленьком уголке мира. Большинство времени в поле мы вот так хаотично прыгаем с места на место и редактор помогает не потеряться в большом мире. А еще напоминает, что я должен следить за развитием истории, а не руководствоваться стадным инстинктом, так как всегда хочется быть там, где что-то происходит именно сейчас. Хороший редактор скажет: нет, это вне твоей историей, не езди туда, потому затеряешься.

- Каково ваше позицию относительно принципа беспристрастности и баланса мнений? Возможно ли вообще сохранять нейтралитет, фактически находясь постоянно с одной стороны конфликта?

- Ц е чувствительная тема для журналистики, мы довольно часто ее обсуждаем и все равно много недоразумений. Обычно к этому возвращаются, когда репортер пишет в тексте «режим Башара Асада». И всегда будет редактор, который напомнит: нужно употреблять «правительство». Но это не об объективности, а о нормах международного права. Уважаем их.

Беспристрастность на войне - более сложное и комплексное вопрос. До того, как стала журналисткой, я думала, что плохой репортер - то, например, кто в Ираке прикреплен к армии США. Теперь я понимаю, что военкор объективно не может быть один, он всегда с кем-то - армией, повстанцами, активистами, волонтерами, гражданскими. Вполне понятно, что каждый будет стараться показать мне только то, что хочет показать, и ничего больше. Сколько раз бывало, что люди прятали от меня что-то неприятное не со зла, не для того, чтобы обмануть или запутать, просто хотели показаться чужаку лучше. Поэтому мое мнение таково: мы всегда встроены в ту или иную структуру и видим только то, что определенная группа позволяет нам видеть. Поэтому оптимальное решение -быть вхож в как можно более групп. А если это не возможно, стараться сотрудничать с коллегами.

Однако есть еще одна вещь. Даже когда ты стараешься войти в чем больше групп, то всегда попадаешь в «своих». Писатели говорят: ты видишь только то, чем ты есть, и каждое путешествие - это путешествие внутрь себя. Философы сходятся на том, что бесстрастия не существует, человек всегда отстаивает определенную систему ценностей. Как по мне, единственный выход для репортера - быть честным, не скрывать свою позицию, не притворяться, что ты над ситуацией. Я - часть истории, о которой рассказываю, поэтому всегда есть субъективное отношение. Все, что могу сделать, -объяснить читателю, кто я, какова моя позиция и почему. Опять же, это не о том, чтобы быть за или против Асада. Все ветераны военной журналистики знают: нет смысла принимать одну из сторон, потому что никогда не бывает черного и белого. Объяснить свою позицию - это рассказать о своей системе ценностей.

- Если бы кто-то из ваших родных сказал, что хочет заниматься тем, чем и вы, что бы вы ответили?

- Я не раз говорила с ветеранами военной журналистики об этом и поняла, что никто целенаправленно не выбирает профессию военного корреспондента. К примеру, американский фотограф Стенли Грин , работавший в Ираке, Сирии, Сомали, или Юрий Козырев , мой любимый фотограф всех времен. Так получилось, что они нашли себя на войне. Я не планировала быть военкоров, я стала журналисткой и поехала в Сирию освещать революцию, потому что Арабская весна -это история моего поколения, а когда революция переросла в войну, осталась и нашла себя в ней. Стэнли Грин, к примеру, снимал разные вещи и нашел себя в Чечне. И как он до конца не вернулся оттуда, так и я не вернусь из Сирии, потому что с войны не возвращаются. Поэтому я никогда, никогда, никогда не посоветую никому становиться военным корреспондентом.

Война - это не только танки и обстрелы, хотя именно они являются наиболее видны. Война - это не только передовая. Более того, линия столкновения - не то место, где можно понять причины войны. Чтобы разобраться в истоках, надо сделать шаг назад. К примеру, Мальдивы - страна с наибольшим в мире количеством бойцов на душу населения, воюющих на Ближнем Востоке. Все, с кем мне пришлось там говорить, поддерживают Аль-Каиду или Исламское государство. Только на Мальдивах, очень далеко от эпицентра боев, я наконец начала понимать джихадистов в Сирии и Ираке. Передовая, действительно, легче место для пребывания. © newsgg.org
По этой ссылке вы узнаете, какая Зарплата дизайнера (подробности).